«Джоковича не воспринимают позитивно не из-за национальности». Интервью бывшей сербской и российской теннисистки

Пик карьеры Весны Долонц (в девичестве Манасиевой) пришелся на тот период, когда Россия переживала бум в женском теннисе. Мария Шарапова, Елена Дементьева, Анастасия Мыскина, Динара Сафина, Светлана Кузнецова, Вера Звонарева... Пробиться в сборную для участия в Кубке Федерации и Олимпиаде для многих наших игроков было нереальной задачей. Вот и Весна, добиравшаяся до 84 строчки рейтинга WTA, не увидела окна возможностей и в 2012 году решила сменить флаг на сербский.

Выступление за такую же родную сборную (отец Весны серб, поэтому у нее с детства было двойное гражданство) получилось не таким долгим. В 2017-м, после череды травм, Долонц завершила профессиональную карьеру. Но теннисистка сразу же нашла себя в тренерстве, а два года назад вместе с Ольгой Пучковой открыла в Москве теннисную академию. О том, какой путь она прошла, Весна рассказала в интервью «СЭ».

Топ-100 — это достаточно хорошо, чтобы начать свое дело

— Когда договаривались на интервью, вы говорили, что можете только поздним вечером. Настолько плотный у вас график?

— График очень плотный. Много тренирую с 8-9 утра и до вечера. Потом еще домой приезжаю и занимаюсь делами академии.

— Без выходных?

— Стараюсь делать себе выходные. Без них можно выгореть. Отслеживаю этот момент и всегда чувствую, когда мне нужно отдохнуть. Периодически приходится работать по субботам и воскресеньям, но затем будний день себе освобождаю. Отдыхать и восстанавливаться очень важно, как и для теннисистов.

— Вы с Ольгой Пучковой открыли академию почти два года назад. Как вы к ней пришли?

— Эта идея долго витала в воздухе. Обсуждали ее несколько лет. Периодически Оля записывала голосовые сообщения, в которых в конце могла сказать: «Но все-таки подумай. Надо открыть академию». Я, если честно, не была особо готова. Соглашалась, но ничего не делала. В итоге Оля накапала мне на мозги, и мы в один день сели и все решили.

— Какие главные трудности возникли на старте, когда открывали академию?

— Самым сложным было построение системы. Нужно найти персонал — секретаря, бухгалтера и других. Было непривычно решать юридические моменты. Изучали много новой информации.

Джоковича низложили, Надаля унизили. Макинрой считает, что Алькарас и Синнер круче «большой тройки»

— Насколько твердо сейчас стоите на ногах?

— Достаточно твердо. Все работает и функционирует само. Многие вещи не приходится отслеживать. Когда я первый раз уезжала в отпуск, то страшно переживала: соберется ли группа, будет ли тренировка, все ли в порядке. И у нас был один очень ответственный день, когда должно было прийти много людей. Очень боялась за то, как все сложится. Но в этот день у меня проходила экскурсия на остров, где не было связи. Я за время экскурсии вся извелась. Напридумывала себе миллион проблем. В итоге, когда вышла на связь, оказалось, что все прошло хорошо. Тогда поняла, что можно спокойно ехать в отпуск. Это был для меня показательный момент, что мы все делаем правильно.

— Вы с Ольгой бывшие игроки первой сотни рейтинга. Было бы вам легче или сложнее открыть академию, если бы стояли в топ-50, топ-20 или даже топ-10? Изменился бы прайс?

— Мне кажется, что не было бы сильно проще. Возможно, когда ты стоишь в топ-10 и топ-20, то финансовые возможности у тебя изначально другие. Вероятно, было бы проще найти инвесторов. Но, по сути, нет никакой разницы. Топ-100 — это уже достаточно хорошо, чтобы начать свое дело, если ты этого хочешь и готов много трудиться. Про прайс не знаю. Я же не топ-10 или топ-20. Поэтому не задумывалась над этим вопросом.

— А если бы была обратная ситуация, и вы бы стояли в топ-200 или топ-300?

— С точки зрения рекламы, когда ты намного ниже стоишь в рейтинге, то к тебе будет меньше доверия. Но построить все процессы может любой игрок рейтинга. Тут важно много работать и правильно подобрать команду. Главное, чтобы голова была на месте.

Фото Getty Images

Это миф, что в нулевых в женском теннисе была ненависть

— С Ольгой вы были подругами во время теннисной карьеры?

— Да. Наверное, мы знакомы уже лет 17. Как только я появилась в туре, мы с ней стали общаться. Сдружились и продолжили наше общение после окончания карьеры.

— Часто слышал, что в конце нулевых и начале десятых друзей в женском теннисе не было.

— Это очень большой миф. Считается, что в туре не может быть подруг, потому что мы все соперницы и друг на друга косо смотрим. На самом деле это не так. Не будем брать отдельных личностей, которые не любят общаться. Но, в общем и целом, отношение игроков друг к другу как к коллегам по работе. На корте мы играем против, но после матча можем вместе пойти и спокойно поужинать, а на следующий день потренироваться. Считаю, что теннисная дружба очень долгосрочная и крепкая. Мы много времени проводим вместе, играем на одних и тех же турнирах, поддерживаем друг друга. Теннисный мир более добродушный и хороший, чем его малюют. Всем почему-то кажется, что там ненависть. Неправда. Может, до меня что-то было. Но когда я была в туре, многие более старшие игроки мне помогали. Помню, меня сильно поддерживала Ирода Туляганова. Она рассказывала какие-то вещи про подготовку, тренировки, делилась опытом.

— Просто, например, Анастасия Павлюченкова, которая застала и нынешнюю и прошлую эпоху, в интервью рассказывала, что сейчас теннисистки стали более открытыми.

— Может быть. Но на меня это несильно влияло. Просто я сама по себе достаточно общительный человек. Я люблю дружить, чтобы было больше позитива. Возможно, в моем мирке сложился такой круг друзей и хорошего общения. Подруги, с которыми я общалась во время карьеры, перешли в мою постигровую жизнь.

«Я фанат Мирры, и речь не только про теннис». Откровенное интервью Павлюченковой

— После завершения карьеры и до академии вы работали тренером в каком-то клубе?

— Даже не в клубе. Просто тренировала юниоров и любителей.

— Какие-то еще занятия для себя не искали?

— Нет. Я всегда хотела тренировать. Это было мое осознанное решение после завершения карьеры. Готовилась к этому. Уже в 18-19 лет знала, что буду тренером. Поэтому обучалась, слушала лекции. Пользовалась тем, что у меня есть доступ на турнирах к тренерам. Часто к ним подходила и задавала вопросы. Для них это было удивительной историей, что игрок уже думает о том, как тренировать. Они дали очень много ценной информации. Поэтому после завершения карьеры я ни в чем другом себя даже не пробовала.

— Не было ли желания поработать с профессионалом?

— Когда играла, всегда было понимание, что мне нравится выращивать игроков. Когда же у тебя взрослый и сформированный теннисист, то это уже другая специальность. Это ровно так же тяжело. Везде есть своя специфика, которая у взрослых меня меньше интересовала. Нежели взять юниора и так выстроить его путь, чтобы он мог играть турниры «Большого шлема». Потому что там очень классно. Я хочу, чтобы дети имели такой шанс. Хочется подарить им эти эмоции. А так, когда я закончила, были предложения от профессиональных игроков, но душа сразу лежала больше к юниорскому теннису.

Фото Getty Images

Сербия смогла обеспечить намного больше возможностей

— В одном видео в соцсетях вы рассказывали, что были вынуждены тренировать еще в 16 лет из-за финансовых обстоятельств. Как это было?

— Так получилось, что не было средств у моих родителей, чтобы тянуть теннис. Благо Юрий Нерсесович Айвазян — владелец кортов на проспекте Вернадского — предоставлял мне время бесплатно. Огромное ему спасибо. Если бы не он, то меня, как спортсмена, не было бы. Юрий Нерсесович давал мне клиентов. Я стала тренироваться и тренировать. Мне очень понравилось. Это очень приятные ощущения, когда ты любишь свой спорт и зарождаешь эту любовь в других, будь то ребенок или взрослый. Когда стала играть на взрослых профессиональных турнирах, то стала сама себя окупать и прекратила тренировать. Но если бы не этот эпизод в 16 лет, то, возможно, не пришла бы к тренерству.

— В федерации не помогали?

— Нет. К сожалению, я попала в такой период, когда в России было такое большое количество крутых игроков, которые стояли выше меня, что не могла играть в Кубке Федерации и получать помощь. Поэтому приходилось как-то выкручиваться.

— Насколько важной была причина перехода в сборную Сербии, что вы не попадали в состав российской команды на Кубок Федерации?

— Мне было важно выступить на Кубке Федерации и на Олимпиаде. За сборную Сербии я могла играть, так как на тот момент в ней были Ана Иванович и Елена Янкович, а я становилась третьим-четвертым номером. В состав же российской команды на Кубок Федерации мне было невозможно попасть, потому что в топ-10 находились, по-моему, четыре игрока. Помните Олимпиаду в 2008-м, когда весь пьедестал был российским? А мне очень хотелось на ней играть. С Олимпиадой не получилось. Это, наверное, единственная вещь, о которой я жалею. Из-за мононуклеоза сорвались все планы. До Токио-2020 я уже закончила. Хоть и вернулась после болезни, но стала очень много травмироваться. Последнюю травму — травму стопы — получила абсолютно на ровном месте. Она меня совсем остановила.

— Долго ли думали, когда меняли гражданство? Как вам поступило предложение?

— Я с детства была на связи с сербской федерацией. Они меня всегда ждали. Сначала такая мысль не приходила в голову, но постепенно созревала. Когда стала понимать, что шансов играть за Сербию у меня больше, то просто высказала свое желание федерации. Они были готовы. Сербия смогла обеспечить намного больше возможностей: давали корт бесплатно, спаррингов, оплачивали поездки на турниры. Много моментов, которые сильно облегчали карьеру.

— Претензий в свой адрес после перехода не слышали?

— Нет, абсолютно никаких. Во-первых, у меня с детства двойное гражданство. Во-вторых, достаточно много игроков переходят в другие страны, поэтому в этом не было ничего такого.

«Я видел Джоковича, но не его сотый титул». Рассказ Игоря Рабинера

— В одном интервью вы говорили, что в Сербии больше понравилось отношение к игрокам. Как это выглядит на примере?

— Сербы очень заточены на спорт и знают всех своих героев, а не только Янкович и Иванович. Меня узнавали на улице. Понимаю, когда игроков топ-10 чествуют и победителей турниров «Большого шлема», но я на них максимум доходила до третьего круга. Спортсмены для них — национальная гордость. Поэтому они следят даже за юниорскими достижениями в любом виде спорта. В России такого нет.

— Как приняли в команде?

— Очень тепло. Но мы общались, когда я еще выступала за Россию. Для них я не была человеком из другой страны, так как я сербка. Все по-семейному. Даже в честь перехода у нас был совместный ужин. Россия и Сербия — очень близкие страны, поэтому все проходило естественно.

— Сербский язык для вас как родной?

— Нет. Я очень плохо его знала, когда начинала играть за Сербию. Мне пришлось быстро учить язык. Так получилось, что папа много лет прожил в России, учился в Москве. Как-то у нас так пошло, что большую часть времени со мной он разговаривал по-русски. В детстве, когда родители общались на разных языках, я не говорила. Они, видимо, испугались и решили выбрать один язык — русский, за что я их сейчас корю. Потому что помолчала бы, а потом заговорила на двух языках.

— Каково играть за сборную на Кубке Федерации?

— Очень волнительно. Мой первый матч был против Доминики Цибулковой. Он проходил в городе моего папы — Ниш. Пришли все родственники и друзья. Это был ужасно нервный матч. Плюс к этому у Доминики случились судороги. У меня были с дыханием проблемы. Там битый небитого нес. В итоге Цибулкова первая свалилась на этом корте. Я очень сильно расстроилась и расплакалась. Не так я представляла себе первый матч за сборную. Вся команда меня успокаивала. Как сейчас помню, как Доминику уносят на носилках, а я стою в объятиях партнеров и рыдаю.

— Цибулковой же совсем чуть-чуть оставалось до победы.

— Да. От этого и был осадок. Вроде бы матч выиграла, но вроде бы и нет. Это не очень хорошее состояние. Я бы не сказала, что мне повезло. Потому что видела, как Доминике становится хуже и хуже, поэтому взяла тактику играть на измор. Я ее гоняла, хотя мне самой было очень плохо. В итоге смогла ее дожать. Но в конце того года мы встретились с ней на Кубке Кремля, и я ее обыграла в трех сетах. Тогда отлегло. Это была действительно честная борьба. Обе были здоровы, ни у кого ничего не болело.

— Как болели сербы в Нише?

— Матч был похож на футбольный. Сербские и словацкие болельщики пытались перекричать друг друга, мешали и мне, и Доминике. Кричали во время розыгрышей, под подачу. Это тоже нам добавило стресса.

— Вы тогда продолжали жить в Москве?

— Нет. Я тренировалась в Нидерландах у Мартина Боома. Переехала жить в Гаагу на два года, а потом еще годик в другом клубе находилась. Затем уже тренировалась в Сербии. Мартин — это шведский специалист, у которого жена голландка. В прошлом он тренировал Магнуса Нормана, Томаса Энквиста, Магнуса Ларссона, работал с юниорами в LTA. У него закончился контракт с LTA, поэтому он тогда приехал из Лондона домой на пенсию. В принципе, не особо собирался тренировать профессионалов. Но я узнала, что он свободен, и приехала к нему на смотрины. Он сказал, что «ладно, ты будешь первой профессиональной теннисисткой, которую я буду тренировать». До этого он работал только с мужчинами. Это был тот тренер, который сделал разницу в моей игре и продвинул меня в топ-100. До этого, с 18 до 21 года, я застряла между 130 и 180 местом.

Новак Джокович.

Фото Reuters

Джокович для сербов — бог и икона

— Вы сказали, что в Сербии пристальное внимание к спорту, и вас узнавали на улицах. А Джокович тогда для сербов — бог?

— Да. Бог, икона. Он — все.

— Вы с ним никогда не общались?

— Нет. Если из мужской команды общалась с Типсаревичем, Троицки, то с Джоковичем не пришлось. Просто на «Шлемах» пересекались, но не более того. Хотя людей из его команды знала.

— А он вас знает?

— Не думаю. Может быть, где-то в недрах памяти я проскочила. В детстве у меня был момент, когда ездила в Германию к Ники Пиличу, который работал с Джоковичем. Мы с ним потренировались в одной академии. Но тогда тоже не общались.

В Австралии обсуждают установку памятника Джоковичу. Фанаты против

— Новак часто говорит, что если бы он был не сербом, то его величие было бы другим и его воспринимали бы, как Надаля или Федерера. Согласны с этим?

— Не совсем. Мне кажется, что его воспринимают не так позитивно, не потому что он серб, а из-за тех вещей, которые за ним закрепились. В самом начале его карьеры первым неприятным осадком было то, что многие спортсмены жаловались на его симуляции — вечно что-то болит, травмы и так далее. Помните, как много было гневных интервью его соперников? У людей сложилось неправильное впечатление. Затем эти вещи ушли. Возможно, поработал над своим поведением.

Новак все время идет немного против системы. Допускает политические высказывания в интервью. Например, говорил про бомбежку Белграда и что никогда этого не простит. Или как после матча на камере написал комментарий про Косово. Затем создал свою лигу, опять пойдя против системы. Плюс история с вакцинацией. Или когда во время пандемии он организовал турнир и пригласил игроков, которые заразились. Вот это все вместе играет роль. Из-за этого у него периодически и возникают ощущения, что его меньше любят, чем Надаля и Федерера.

— Если бы он был швейцарцем, то это вряд ли что-то изменило бы?

— Мне кажется, да. Например, Ника Кирьоса многие не любят за его высказывания. Его не особо спасает тот факт, что он австралиец.

— Часто, когда выбирают величайшего, то рассматривают Федерера или Надаля...

— Я бы с этим поспорила. Надаль величайший на «Ролан Гарросе», король грунта. Не зря же оставили его отпечаток на корте в Париже. Таких спортсменов больше не будет. Федерер — это икона стиля, искусство в ударах, балет, самое красивое, что может быть в теннисе. А Джокович — великий спортсмен. Он выиграл абсолютно все. Осталось только 25-й турнир «Большого шлема» взять, тогда все точки над i будут расставлены.

Фото Getty Images

Нужно было разобраться со здоровьем. Эти ошибки стоили мне карьеры

— Ваша карьера получилась не такой долгой, как у Джоковича. Думали ли вы, как все могло пойти, если бы не мононуклеоз?

— Конечно же, есть сожаление. Не сказала бы, что оно сильно давит. Я закончила карьеру пораньше, но знала, что буду делать. Для меня это не было большой трагедией. Но когда я играла и была на пике формы, выйдя в третий круг Уимблдона и одолев Янкович по дороге, планировала работать дальше и попасть в топ-50. Если бы все сделала правильно, то это было бы мне по силам. Но тут вмешались силы небесные и не дали дойти. Сожаления больше о том, что не было достаточно опыта, чтобы остановиться и понять, что со мной происходит. Надо было докопаться до истины. А я вроде бы копала, но, несмотря на то что все время мне было плохо, продолжала играть. К одному врачу сходила — у вас все нормально, к другому — у вас все нормально. Подозрение на мононуклеоз было очень долгим и никак не подтверждалось. Я жалею вот об этой ошибке. Нужно было притормозить в этой гонке, забыть про рейтинг и разобраться со своим здоровьем. Эти ошибки стоили мне карьеры.

— Нужно ли менять систему очков, чтобы не было такой беспощадной гонки?

— Я не вижу смысла ее менять. Как мне кажется, количество турниров на год вполне нормальное. Да, я понимаю, что у звезд свои проблемы, так как они играют всю неделю до конца турнира, из-за чего нагрузки у них другие. Но в этом и есть прелесть тенниса, что у тебя много стартов, и ты всегда должен поддерживать себя в хорошем состоянии, восстанавливаться, следить за собой и быть готовым неделю за неделей играть. Когда я выступала, то у меня не было проблем куда-то переехать и где-то сыграть, даже когда доходила достаточно далеко по сетке. Отдохнула, восстановилась, пошла дальше играть. Теннисисты привычны к такому режиму.

«Не очень жду 18-летия, потому что не хочу стареть». Эксклюзив с Миррой Андреевой

— Тяжело было начинать с нуля после болезни?

— Очень сложно. Спустя 10 лет я вернулась на 15-тысячники. Без рейтинга, без всего. Тяжело в том плане, что вокруг было очень много непрофессионализма. Я уже привыкла играть WTA-турниры или ITF высокой категории. А тут приезжаешь — никто особо не тренируется, реабилитацией не занимается, упражнения не делаешь. Ты, с одной стороны, видишь в этом свое превосходство, что самый дисциплинированный. Но с другой — меня посещала мысль на турнирах: «А что я вообще здесь делаю?» Мне пришлось очень сильно поработать над собой.

Помню один матч, когда что-то не шло и завязалась борьба с девочкой, которую я не воспринимала как соперницу. Вместо того, чтобы молча отработать эту встречу, открыла диалог в голове: «С кем я играю? Почему у нас до сих пор счет 5:5?» Включилось какое-то ненужное высокомерие. Эти мысли закапывали меня все глубже и глубже, от чего начала играть все хуже и хуже. В итоге я проиграла. Можно сказать, девочка меня наказала. Была рада, что она это сделала. Помню, с кортов я ушла в парк — думала, размышляла и решила, что больше так делать не буду. Если я истинный профессионал, то должна выходить и молча делать свою работу. После этого все изменилось. Следующий 15-тысячник выиграла и пошла дальше наверх. Эти турниры меня сделали сильнее. Получила шикарный опыт, который дал мне много понимания в теннисе — и с точки зрения тренера, кстати, тоже.

Фото Getty Images

— Оглядываясь назад, какой момент в карьере вспоминается чаще всего?

— У меня был случай на Открытом чемпионате Австралии. Я очень к нему готовилась. Прошла нереально тяжелый подготовительный блок в Нидерландах. Не знаю, как его выдержала. Приезжаю в Мельбурн, прошла акклиматизацию — и у меня тренировочный матч с Катей Ивановой. Я ей проигрываю в пух и прах — 0:6. Просто меня снесли с корта. Выхожу с тренировки и не понимаю, что здесь делаю. Почему? Как так? Тогда мне нужно было играть в квалификации Открытого чемпионата Австралии, где была жуткая сетка. Первый круг легкий, а во втором попадала на Сабин Лисицки, которая оказалась в квалификации, так как из-за травмы опустилась в рейтинге. Я стою на деревяном мостике и начинаю рыдать. Картина была, как в мультике. До сих пор ее с мужем вспоминаем, потому что он стоял рядом. У меня падает с мостика слеза, а там такой раскаленный асфальт, что капля моментально испаряется. Самая картинная слеза в мире, которая только может быть. Мужу от этого стало смешно. Я еще тогда на него обиделась. После этого я прошла квалификацию и дошла до третьего круга основы.

«Цель на новый сезон — Итоговый турнир и один из «Шлемов». Интервью самой титулованной теннисистки 2024 года

— Это, получается, 2011 год?

— Да-да. Это был мой первый прорыв. Очень часто вспоминаю тот случай и рассказываю о нем своим игрокам. Потому что распространенная история, когда у игрока перед турниром не все получается, но мы мобилизируемся во время матча. То, что мы наработали и натренировали, появляется во время турнира. Надо доверять себе.

— На сайте WTA вашей последней парной встречей значится матч, который вы играли с Еленой Остапенко в 2015 году, то есть за два года до ее триумфа на «Ролан Гаррос». Было ли видно, что она пошумит в туре? И насколько легко сейчас вам, как тренеру, разглядеть талант?

— По-разному. Например, с Остапенко я бы не предположила, что она выиграет турнир «Большого шлема». Было видно, что она качественный игрок, который будет в топ-30 или в топ-50. Иногда действительно заметно, что у теннисиста потенциал войти в топ-10. А есть такие игроки, как Онс Жабер. Я бы никогда в жизни не подумала, что она может так круто играть. Это хороший пример нереального трудолюбия. Когда я ей проиграла, то была в растрепанных чувствах. Для меня на тот момент Жабер была так себе игрок. Была колоссальная разница между той теннисисткой, которую я видела, и той, которая вышла в финал Уимблдона. Абсолютно разные вселенные. Вот что значит усиленная работа и дисциплина. Нужно верить и трудиться.